Наличие некоторых общих черт у библейской Премудрости и различных языческих вариантов того, что Карл Густав Юнг назвал бы женственным Архетипом, совершенно очевидно; было бы очень трудно, пожалуй, невозможно вообразить себе полное отсутствие сходства. Что касается генетических связей с той или иной конкрет­ной языческой традицией, здесь, во-первых, слишком мало можно твердо доказать или хотя бы твердо опровергнуть, а во-вторых, кон­текст библейского монотеизма, в рамках которого неизменно высту­пает библейская Премудрость, сообщает каждой ее черте функцию, немыслимую в контексте любой языческой мифологии. В широкой перспективе развития библейской веры нужно осознать: с опреде­ленного исторического момента не синкретическое веяние, не раз­мывание принципа монотеизма, но. напротив, прогрессирующая ра­дикализация этого принципа, все более углубляемая доктрина о трансцендентности Бога как Творца, отличного от Творения, требо­вала особых терминов и образов, передающих пограничную реаль­ность: с одной стороны, имманентное действие трансцендентного Бога, с другой стороны, особо привилегированное Творение, ближе всего стоящее к Творцу. Первое нелегко отличить в ряде случаев от второго, поскольку имманентное действие Бога имеет привилегиро­ванное Творение своим инструментом. Так пли иначе, именно стро­гий монотеизм творит церемониал метафизической учтивости, вос­прещающей фамильярность. В более ранние, наивные времена можно было говорить о явлении и речи Самого Яхве; позднее та же ситуация описывается так, что является и говорит «вестник/ангел Яхве», — и сколько бы сравнительное религиеведение пи говорило о персидских истоках еврейской ангелологии, сам смысл такой заме­ны вытекает из логики монотеизма, иначе говоря, из логики того, что Библия называет «страхом Божьим». В силу этой же логики бла­гословляют не Самого Господа, но Его «Имя», говорят не о Нем Са­мом, но о Его «Славе».